Юра Якунин (yurayakunin) wrote,
Юра Якунин
yurayakunin

На днях Кикабидзе - 80 лет. Великолепное с ним интервью - часть 2


Буба Кикабидзе

«ВИНО НЕ ОЧЕНЬ ЛЮБИЛ — ИЗ-ЗА ЯЗВЫ, А ЧАЧИ ВЫПИТЬ МОГ ХОРОШО, ДО ТРЕХ БУТЫЛОК. ИЗ-ЗА СТОЛА, НЕ ШАТАЯСЬ, ВСТАВАЛ, СВО­ИМИ НОГАМИ УХОДИЛ...»

— На первые свои гастроли вы как Вахтанг Багратиони поехали — почему?
— Чтобы директор филармонии не уз­нал — он же меня тогда забраковал, но администратор подошел, который тоже на худсовете сидел, и сказал: «Если фамилию поменяешь, возьму». Что-то увидел во мне, наверное... Я с мамой посоветовался: «Что делать?». — «Возьми, — говорит, — мою — что может быть лучше?». Эта статья до сих пор у меня дома лежит — в единственной газете, которая меня ругала: «Вы­ходит худой нервный молодой человек и орет хриплым голосом в микрофон» — примерно так в ней было написано (смеется).


— Вы одну сигарету за другой курите — в то время, когда курить уже и не модно, и повсюду запрещено. К сигаре­там с девяти лет, говорят, пристрас­тились?

— 67 лет стажа курильщика! (Хохочет).

— И бросить не хочется?

— Не могу: такое ощущение, что, если брошу, сразу умру. Однажды у меня сигареты закончились, и я заначку искал — весь дом перевернул! Очень смешно было...

Я к сыну почему не летал? В самолете же не курят, а в Канаду лететь далеко — 10 часов. Как-то он позвонил: «Я придумал! Через Киев лети — тебе в кабине пилота курить разрешат». Я подумал: мало ли? — и мы с женой из Киева за океан отправились. Поднялись в самолет, девочки нам улыбнулись, мы сели, пристегнулись, взлетели, потом стюардесса по салону проходит, чай предлагает, кофе... Я поинтересовался: «А у вас пилоты курящие?». (Это первый час еще шел). Они удивились: «А в чем дело?». — «Мне плохо». — «Пойду им скажу». Ребята меня к себе позвали: думали, я одну сигарету выкурю — и уйду. 10 часов я там сидел, они желтого цвета все стали! Все анекдоты, какие знал, им рассказал, чтобы как-то вытерпели, они чуть в обморок не попадали. В общем, долетели, а через три месяца я назад возвращаюсь — и этот самолет, та же команда! Ког­да увидели меня, кричать стали: «Нет!». (Хохочет).

— Курите вы много, а пьете?

— Ну, пил я — дай Бог, выпить мог хорошо!

— Чачу?

— Чачу, водку — в основном. Вино не очень любил — из-за язвы.

— Значит, вино язвенникам нельзя, а чачу — 70 градусов — можно?

— 74! (Улыбается).

— Сейчас не пьете уже?

— Не разрешают.

— Выпивка когда-то проблемой для вас была?

— Нет. Из-за стола, не шатаясь, вставал, сво­ими ногами уходил, и похмельного синд­рома никогда не было: чай выпью — все нормально, работаю.

— Принять на грудь много могли?

— До трех бутылок.

— Чачи?

— Да.

— За один присест?!

— Да.

— Так вы герой!

— Герой Советского Союза! (Улыбается).

Из журнала «Коллекция «Каравана историй».

«Жили мы тоже играючи, и если гуляли, на всю катушку. Однажды Данелия с Леоновым заехали ко мне в гостиницу «Рос­сия» ночью. Женю я очень любил, он в моем восприятии — большой и добрый Чебурашка. Удивительно, но был совершенно непьющим, поэтому ничего курьезного про него не расскажешь (все же во время застолья происходит), а мы с Гией хорошенько поддали и часа в три ночи уже вдво­ем и пьяные вдубаря передислоцировались к нему домой.

Снова сели за стол, продолжаем, и, слов­но призрак, в белой ночной рубашке жена его, Люба Соколова, входит и ласково так просит: «Гиечка, Бубочка, ну не пейте больше». Вдруг Данелия в гневе достает пистолет и стреляет в нее — почти в упор. Люба падает... Я протрезвел мгновенно, в ужасе бросился к ней, думаю — убил! Представляете мое состояние? Откуда было знать, что пистолет газовый, а Любочка даже не обиделась: она не только замечательная актриса — святая женщина была, чистый ангел».


«ОДНАЖДЫ НАПИСАЛИ, ЧТО Я НЕ ГРУЗИН, А АРМЯНИН САРКИСЯН, А В ЧИКАГО ОДНА ЖЕНЩИНА МУЖЧИНЕ ЗАКРИЧАЛА: «МОНЯ, А ВАХТАНГЧИК-ТО НАШ!»

— О вас много слухов в свое время ходило — например, что в Кении у вас чернокожая дочь подрастает...

— В Кении? Нет, не слышал.

— А что о себе слышали? Что вы не грузин, а армянин?

— Даже напечатано это было, и фамилию какую-то смешную указали — Саркисян или что-то в этом роде (смеется).

...В Чикаго, помню, концерт идет: переаншлаг, зал на три ты­сячи мест битком набит... Ира, моя жена, свое место женщине с тяжелыми ногами, у которой слоновая болезнь, уступила и за ней около стенки стоит, а я песню «Мои евреи, живите вечно» пою, и вдруг та женщина из своего третьего ряда мужчине в первый как закричит: «Моня, а Вахтангчик-то наш!». (Смеется).

— Вам, я знаю, шесть раз подряд на Новый год шикарную ель присылали...

— ...елку, да.

— Что это за история, Вахтанг Конс­тантинович?

— Ну, когда в первый раз это произошло, мы уже нашу нейлоновую наряжали, которая дома стояла, и тут звонок в дверь, я открываю — мальчик, лет 16-17, с елкой живой. Не знал, видимо, чья квартира: ему деньги дали — он и принес. «Дядя Вахтанг, это вы здесь живете?». — «Да, а что такое?». — «Вот, передали». — «А кто?». — «Я этого человека не знаю — он мне заплатил, сказал поднять».

Мне так приятно стало! — убрали искусственную, нарядили живую... Я потом в городе спрашивал: «Может, кто-нибудь слышал, кто бы это мог быть?». Никто ничего... Год прошел — опять елку прислали, через год снова. Мы привыкли уже, свою не наряжали, знали, что такой будет подарок, и через пять или шесть лет вдруг не дождались...

Я как-то друга в больницу пошел навещать — фрукты какие-то взял, еще что-то. Из лифта выхожу — еще пару ступенек надо пройти, чтобы на нужный этаж подняться, а на лестнице урна стоит и несколько больных возле нее курят. Я фрукты занес и тоже покурить вышел, но там уже один человек стоял — одну сигарету выбросит, вторую закурит, в спортивном костюме, худой... Я спросил: «А вам курить можно?». Он: «Нет, категорически». Я замолчал, а он так на меня посмотрел... «Я, — сказал, — уже не могу елку вам присылать». Вспоминаю — и даже сейчас ком в горле... Так стыдно мне стало! Рак у него был... Он, видно, как-то с лесом был связан — по профессии. (Вздыхает). Удивительные вещи в жизни порой происходят, да?

— Есть выражение такое: «Миллион за улыбку» — у вас такая улыбка, за ко­торую миллион можно отдать, и не один...

— (Смеется). Да ладно...

— Откуда это? Мама так улыбалась?

— Я на отца очень похож — наверное, от него.

— Вы знали, что это ваше оружие, когда с женщинами общались?

— Не-е-ет...

— Не это было оружием, да?

— (Хохочет).

«УТЕСОВ СКАЗАЛ: «ТЫ БОЛЬШЕ НЕ ВАХТАНГ КИКАБИДЗЕ, ТЫ — ВАХТАНГ БЕРНЕС!»

— Это правда, что в Клавдию Ивановну Шульженко вы влюблены были?

— Правда. Очень! Она соседкой Ольги Воронец была, и я Олю просил: «Познакомь меня с ней!». Два человека было таких, которые во время игры преображались: она и Джульетта Мазина — некрасивая женщина...

— ...обе некрасивые...

— ...но какие актрисы! Мы к ней зашли...

— ...в маленькую квартиру двухкомнатную...

— Да, на чай пригласила. Я признался, что в Африку еду, она сказала: «Вахтанг, я вас

С супругой Ириной Кебадзе — прима-балериной Тбилисского оперного театра — и сыном Константином, конец 60-Ñ. «Мне это не очень нравится, но я однолюб — с возрастом понял»
С супругой Ириной Кебадзе — прима-балериной Тбилисского оперного театра — и сыном Константином, конец 60-х. «Мне это не очень нравится, но я однолюб — с возрастом понял»

прошу, флакончик «Ма Гриф» привезите», — духи были такие. Искал их — нигде не нашел: оказывается, вообще продавать пе­рестали. В каждом магазине я какие-то хорошие духи покупал — целый мешок Клав­дии Ивановне привез, а она все откладывает — «Ма Гриф» ищет. Я руками развел: «Не было». Экстра-класса певица была!

— И тоже ни голоса, казалось бы, ничего...

— А Бернес, а Утесов?

— Вы с ними знакомы были?

— С Бернесом в лифте познакомился. Мы в одном и том же доме часто бывали — он с братом моего тестя дружил. Я, помню, в дубленке был — из Болгарии привез. Сказал: «Никаких премий не надо, нуждающейся стране отдайте, а мне — одну дубленку найдите».

— Ну какой же грузин без дубленки?!

— Да, и тут в лифте меня в ней Бернес увидел. Спросил: «Можно потрогать?». Пот­­рогал, это мне не понравилось, и вот на одном этаже мы выходим. Когда к одной и той же двери подошли, он поинтересовался: «Вы к Георгию Яковлевичу идете?». Я кивнул...

— ...а он вас не узнал?

— Нет, потом уже понял — сказали ему, наверное, а Утесов... Я думал все время: «Неужели так в жизни не повезет мне, что хоть один раз руку ему не пожму?». И вот в ЦДРИ сабантуй, я с какими-то коллегами стою разговариваю и вдруг вижу: все обернулись — Утесов идет. Плохо уже ходил, а за ним — целая толпа, и он так шел-шел-шел, прямо ко мне подошел и сказал: «Вахтангчик, ты больше не Вахтанг Кикабидзе, ты — Вахтанг Бернес!». И ушел. (Смеется). Я такой был счастливый! Наверное, подумал, что-то правильно делаю.

— Все-таки интересное поколение бы­ло: Шульженко, Утесов, Бернес...

— ...очень!

— С ними ушло что-то, правда? — таких ведь уже не будет...

— Нет, никогда. Во-первых, что пишут? Во-вторых, что поют? Неужели если я буду американскую музыку исполнять, американцем стану?

— Банальный вопрос: я представляю, какие даже не толпы, а целые полчища женщин-поклонниц за вами ходили...

— (Хохочет). Поймал!

— Женщин много у вас было?

— Думаю, да.

— И большая любовь была?

— Нет. Мне это не очень нравится, но я однолюб — с возрастом понял. Сейчас у меня другой синдром появился: боюсь, чтобы когда Ирина одна, без меня, остается, ничего с ней не случилось — все время звоню, узнаю, как дела...

— Красивая у вас жена — балерина...

— Ну, мы взрослые уже, понимаешь? Я звоню, а она злится: «Чего ты меня дергаешь? — пока тебя нет, ничего со мной не случится!».

Из журнала «Коллекция «Каравана историй».

«Дальше все как у всех: понеслась пена, сопутствующая успеху, — интервью, фотосессии, телевидение... Фанатки, как хвост кометы, сопровождавшие нас повсюду, самые элитные семьи распахнули для нас двери своих домов, а самые красивые женщины — свои объятия, но трепаться об этом не стану. Может, потому и любили меня женщины, что никогда их не закладывал, хотя было и то, и это, и — «гуляй, Вася». Кто меньше, кто больше, но все мужики, что ни для кого не секрет, увы, не без греха: правильно жить очень трудно. Одно могу сказать: если полюбил, должен честно признаться, все оставить и уйти, не портить жизнь близкому человеку, детям, а мы с женой вместе плюс-минус полсотни лет — вот и делайте выводы».

У нас в шоу-бизнесе часто бывает, что друзья друг у друга жен забирают, туда-сюда бегают... Во-первых, близкого человека обижать права ты не имеешь. Если влюбился, честно скажи — и уйди, за квартиру или что-то еще воевать не надо, но это я так считаю — может, не прав, не знаю.

Вчера передачу смотрел: в капстранах со­вместные уходы из жизни пожилых людей участились — они какой-то вариант придумывают — и вместе умирают. Невероятно трогательно было рассказано, и я подумал: наверное, у их детей свои семьи и они не очень-то о родителях заботятся. Мне не нравится, когда в дом престарелых стариков отдают: это страшно. Я все свое имущество — не очень много у меня есть, но все же — детям и внукам распределил. Все отписал и сказал: «Можете уже, если хотите, из дому меня выгнать, потому что я...

— ...гол как сокол...

— Да, и теперь все от вас зависит, но если вас правильно воспитал, пока трогать не будете». Лучше сейчас определиться, что кому, — почему они потом должны перессориться?

— Не трогают пока?

— (Смеется). Пока нет.

«ЧТО ТАКОЕ ЖИЗНЬ? НА ЭТОТ ВОПРОС ДАЖЕ ЛЕВ НИКОЛАЕВИЧ ТОЛСТОЙ ОТВЕТИТЬ НЕ МОГ»

— Я когда-то спросил, хотите ли вы Ларису Ивановну по-прежнему, и вы ответили, что настоящий мужчина, пока он по этой земле ходит, должен...

— ...хотеть Ларису Ивановну всегда — без этого жизнь бессмысленна!

— До сих пор Ларису Ива­новну хотите?

— Да, все равно хочу! (Смеется).

— Чем ваши дети сейчас занимаются?

— Старший в Канаде — все у него там нормально. Дочка Марина в Тбилисском театре имени Шота Руставели работала, в нескольких фильмах снялась — талантливый человек, а ее сын Георгий, мой старший внук, в нефтяной корпорации Socar тру­дится, директором по газу стал — по Грузии. Университет в Лондоне он заканчивал, защищался в Канаде — умненький такой... Средний внук Вахтанг к отцу, наверное, поедет — звукорежиссером стать хочет, а там вузы хорошие. Я говорю: «Если интересно, учись, конечно», а младший, Иван, в школе американской занимается. Думаю, он за братом ухаживать будет — он другой совсем: мужик такой, много не говорит... Не­давно пришел ко мне: «Работать хочу». Спрашиваю: «Зачем?». — «Ну как? Чтобы деньги в кармане были — у отца не­удобно просить».

Ансамбль «Орэра», Кикабидзе — в центре, 70-е годы
Ансамбль «Орэра», Кикабидзе — в центре, 70-е годы

— Дети финансово вам помогают?

— Хотят, но денег у них не беру — пока сам заработать могу, зачем? Они ничего у меня не просят — никогда.

— Сами даете?

— Когда надо и есть возможность. Я знал, что младшему внуку компьютер нужен, купил — он такой счастливый! Они хорошие ребята, бабушку обожают, меня любят...

— Вы, Вахтанг Конс­тантинович, очень мудрый человек, а в чем смысл жизни, ради чего стоит жить, сегодня уже поняли?

— Я историю про сапожника тебе рассказывал?

— Нет...

— Есть на московском канале «Культура» передача такая — «Острова» называется: это истории из жизни известных людей. Мне позвонили: «Хотим о вас 45-минутный документальный фильм снять». Я спросил: «О чем? Придумайте, и я скажу, да или нет». Ну, редактор все объяснила — умница такая, Таня Корбут. «Приезжайте, — говорю, — и я вам расскажу, что такое жизнь».

В общем, группа на неделю приехала, мы в городе, дома, где угодно снимали. Последний день уже, дома сидим, и вдруг Таня спрашивает: «Вахтанг Константинович, а у вас среди бизнесменов друзья близкие есть?». Я: «Есть», а напротив моего дома са­пожная будка стоит — маленькая, как этот шкаф. У сапожника болезнь Паркинсона — он уже по обуви не попадает, мучается... Раньше мы с ним очень дружили, он лет на 15 старше меня. «Это, — говорю, — мой друг, у него обувной бизнес» — и на будку показываю. «А можно с ним поговорить?». — «Конечно, сейчас к нему в офис зайдем».

Подходим, он из окошка: «А-а-а, Буба-джан! Привет» (он армянин тбилисский). Я ему: «Здравствуй, Сандро. Вот ко мне съемочная группа канала «Культура» приехала, их интересует, что же такое жизнь», и он с ходу — неграмотный, но сообразил! — произнес: «На этот вопрос даже Лев Николаевич Толстой ответить не мог». Редактор чуть в обморок не упала — так тот фильм и заканчивается.

— Вы тоже на него ответить не можете?

— Не-а.

— Ради чего стоит, собственно...

— Ну, ради Александры маленькой (правнучки. — Д. Г.), ради детей. Это же не дураком сказано: «Посади дерево, дом построй, песню спой»... Я счастливый: занимаюсь тем, что мне интересно, — это большое счастье, ведь все по-другому могло быть, да? Поэтому и не жалуюсь...

— Вы своим здоровьем сегодня довольны?

— Совсем недоволен (грустно улыбается) — за что-то меня Бог наказывает. Наверное, какие-то грехи есть — не могу пока только понять, какие именно. Раз в два дня «батарейки» мне «заряжают» — когда-то внимания на почки не обратил, а сейчас уже...

«СМЕРТИ Я НЕ БОЮСЬ, НО НЕ ХОЧУ УМИРАТЬ ТАК, ЧТОБЫ КОГО-ТО МУЧИТЬ»

— Несколько лет назад я у блестящего художника-карикатуриста Бориса Ефимова интервью брал. Ему тогда 107 лет было (в 108 он умер), и я сказал: «Простите, если мой вопрос покажется вам бестактным. Вы смерти боитесь?». Он улыбнулся: «Ну что вы, вопрос абсолютно невинный — его можно любому задать». Я и вас, Вахтанг Константинович, об этом спрошу...

— Единственное, что могу сказать: не хо­чу умирать так, чтобы кого-то мучить. Ког­­да лежачий больной в доме, для близких это очень тяжело. Есть народы, которые к смерти, как к празднику, относятся — в Латинской Америке...

ВаÑтанг Константинович с супругой Ириной, сыном Константином, дочерью Мариной (вверÑу), внуками ВаÑтангом и Иваном, правнучкой Сашенькой. «Они Ñорошие ребята, ничего у меня не просят, никогда, бабушку обожают, меня любят...»
Вахтанг Константинович с супругой Ириной, сыном Константином, дочерью Мариной (вверху), внуками Вахтангом и Иваном, правнучкой Сашенькой. «Они хорошие ребята, ничего у меня не просят, никогда, бабушку обожают, меня любят...»

— ...в Азии...

— ...да, и я ее не боюсь: у меня своя философия. Если бы я не родился, мы бы на эту тему не говорили — это счастье, что мы на свет появились, наслаждаемся жизнью, песни поем, что-то пишем, что-то еще делаем, родили детей, воспитали. Надо быть благодарным уже за то, что появился. Умереть легче, чем родиться, наверное (улыбается) — я же вот жене песню написал... Ну, я всегда сначала текст сочиняю, а потом уже музыку, и припев там такой:

Милая моя, мать моих детей,

Бабушка внуков моих!

Я прошу Всевышнего

первым умереть,

Чтоб не видеть слез твоих.


Жена: «Ты это петь не будешь!». — «Почему?». — «Слово «бабушка» убери!». (Хохочет).

Как Всевышний решит, так и будет...

— В интернете вас не раз «хоронили» — писали: «Умер Вахтанг Кикабидзе»...

— ...да, знаю.

— Как к этому относились?

— Один друг мой сказал: «Если в третий раз «похоронят», все будет нормально», и через несколько дней снова «хоронят»... На женщину, такую информацию распространявшую, мои друзья вышли — и что же? «А я пошутила...».

Из журнала «Коллекция «Каравана историй».

С Аллой Пугачевой и Нани Брегвадзе, начало 70-Ñ Ð³Ð¾Ð´Ð¾Ð²
С Аллой Пугачевой и Нани Брегвадзе, начало 70-х годов

«Меня тогда к званию народного артиста представили... Мой дядя Джано Багратиони в больнице лежал и сказал: «Пока бумагу не увижу, не поверю». Приехал я к нему и опоздал, узнал, что нет больше дяди, и меня как будто изнутри по черепу чем-то тяжелым ударили — грохнулся без сознания. Ну, а обращаться к врачам не привык, да и некогда: мы в старом городе, прямо на площади, совершенно фантастическую программу «Старый Тифлис» из 25 концертов должны были представлять...

Так целый месяц еще протянул. Раньше, что такое головная боль, знать не знал, а тут что-то страшное началось. Стал равновесие терять, при ходьбе заносило, руки ходуном ходили, бокал вина удержать не мог, чтобы не расплескать, — куда это годится!

Последний концерт закончился, я лег, а встать уже не смог — кисту в мозге обнаружили. Врач в Тбилиси делать операцию отказался: везите, велел, в Москву — если Буба у меня на столе умрет, мне в Грузии не жить. Напичкали меня лекарствами и в институт Бурденко отправили. Александр Николаевич Коновалов, великий человек и гениальный врач-нейрохирург, сообщил, что операцию надо было делать «вчера», но он готов рискнуть, хотя больше одного процента за то, что все успешно пройдет, не даст. Жене я сказал: «Или пан, или пропал. Подписывай согласие, но если инвалидом стану, петь не смогу — лучше не жить, из наркоза пусть не выводят».

Вечером перед операцией московскому художнику Мише Бакушеву звоню: «При­езжай, выпьем где-нибудь — завтра может быть уже поздно». Дали сторожу денег, поехали, напились хорошенько (к слову, ког­да пил, голова меньше болела). Ут­ром врач запах почувствовал, посмотрел с укоризной.

— Какая разница, доктор? — спросил я.

Он промолчал. Анестезиолог с огромным шприцем в руках вошел, «атомная бомба» называется. Я, дабы скрыть мандраж, шутить пытался:

— Можно, доктор, попросить, чтобы тру­сы не снимали?

— А вы держите их крепче — санитары и не справятся, — поддержал шутку он.



С Нани Брегвадзе и Теймуразом Давитая, «Орэра», 1972 год
С Нани Брегвадзе и Теймуразом Давитая, «Орэра», 1972 год

От наркоза ночью очнулся — по­пытался понять, на каком я свете, и увидел фигуры в белом в тумане. Вдруг надо мной лицо с усами нависло и женским голосом по-грузински заговорило. Ну, думаю, умер значит! Помнил же, что в московской больнице лежал — откуда грузинский язык тут взялся? — и вдруг носом запах жареной колбасы втянул. Совсем не потусторонний, земной и такой манящий — даже в животе заурчало: сутки же голодный. Нет, думаю, вроде живой.

«Голова болит? — опять по-нашему медсестра-грузинка спросила. — Скафандр не мешает?», и я понял, что сижу, а голова и шея зафиксированы. Еще полтора года сидя я спал — как только голову нагибал, ощущение было, будто самолет падает. Оказалось, закончив дежурство, врачи что-то с водочкой отмечали и жареной колбаской закусывали. Мне немного воды налили, я тост произнес и вдруг ощутил, что руки-то не дрожат!

Когда разрешили есть, Данелия ко мне пришел, курицу принес: «Ешь, дорогой, по­правляйся — сам тебе сварил». У меня ком в горле: Гия! Сам! Варил курицу! Не знаю, понятно ли: мог ведь просто жену попросить. Вижу, из курицы остатки перьев торчат — не переношу такого, но даже виду не подал, ел с аппетитом, не поморщился — как друга обидеть? С тех пор внимание на то, хорошо или плохо птица ощипана, обращать перестал.

От безделья, лежа на больничной койке, первый сценарий сочинил, потом и комедию по нему снял «Будь здоров, дорогой!», получившую в 1983 году на фестивале в Габрово Гран-при.

Выписали меня, бумагу об инвалиднос­ти вручили (не помню, какой группы), и все нельзя — курить, пить, петь, бегать, да я и ходил-то по стеночке, но финал был не­объяс­нимый, мистический. После операции мне еженощно упорно странный сон снился: граненый стакан, солдатский, с зеленоватым отливом, наполненный до краев водкой. Отделаться от этого видения я не мог, он уже и днем перед глазами стоял, а в одиночку же не пил никогда.

В Тбилиси под Новый год мы с Ирой вернулись, в доме все к его встрече готовились. Втихаря из одной бутылки боржоми вылил, водки туда налил, пометил ее. Когда сели за стол, стакан до краев я наполнил — так, что вот-вот прольется: точно как видел во сне, и — шарах! — до дна залпом. Меня как ударило — со стула свалился (четыре месяца же не пил вообще).

Ира стакан понюхала, в ужасе Коновалову позвонила, тот за новогодним столом сидел и тоже, бедный, чуть не упал. Сказал: «Если выживет, значит, пусть пьет». Ут­ром проснулся — живее всех живых, а через пару дней тайком от домашних ночью на охоту сбежал. Как обычно, со своим лучшим другом Гурамом Меливой — прекрасным оперным режиссером (царство ему небесное! — он недавно из жизни ушел, а я ог­ром­ную и важную часть самого себя потерял). Тогда проверить хотел, смогу ли ходить, и по лесу девять часов бродил. Вернувшись, выданную справку на мелкие кусочки порвал: «Все, я не инвалид!».



С приемной дочерью Мариной Сагарадзе — актрисой Тбилисского театра имени Шота Руставели, супругой Ириной и правнучкой Александрой
С приемной дочерью Мариной Сагарадзе — актрисой Тбилисского театра имени Шота Руставели, супругой Ириной и правнучкой Александрой

— Когда-то вы мне признавались, что книгу мемуаров под названием «Ли­цо кавказской национальности» пишете...

— Хотел, но потом неудобно стало: очень много друзей у меня, которым это не понравилось бы, — зачем? Совсем в другую сторону потянуло, и сейчас я эту книжку «Они» называю — в ней больше о них, чем обо мне. Новеллки получились такие — о многих людях разных национальностей.

— Дописали уже?

— Нет, но мало осталось. Я два года к этой книге не прикасался, а сейчас опять с издателями на эту тему заговорили. Я предложил: «Давайте договор заключим — и через месяц книгу вам сдам, готовую».

— Интересная она получается? Вернее, вам работать над ней интересно?

— Я не хотел за нее браться, меня уговаривали... Не люблю, когда мемуары пишут: «я думал», «я сделал», а когда одну историю вспомнил, вдруг понял: через меня надо этих людей показывать, и пошло-покатилось, очень быстро писал. Две трети уже печатать можно, одна треть вот здесь (показывает), в голове, но пока со мной договор не заключат, бегать и какие-то проценты высчитывать я не буду. Я, грубо говоря, могу цену озвучить: «Стоит рубль, купи — миллион заработаешь», но в издательствах тоже жулье серьезное сидит — ты лучше меня знаешь.

«ТО, ЧТО НА ШАРИКЕ НАШЕМ СЕЙЧАС ПРОИСХОДИТ, НЕ ВЕЧНО, ПОЭТОМУ ЖИТЬ НАДО С ПЕСНЕЙ, ЛЮБОВЬЮ К БЛИЖНЕМУ И УВАЖЕНИЕМ К СОСЕДУ»

— В юности вы художником стать меч­­тали — сейчас что-то рисуете?

— Уже нет. Я, если честно, карикатуры всегда рисовал — почему, непонятно. Часто к друзьям-художникам хожу, они небритые выползают...

— В Грузии художники прекрасные...

— Да, и когда рисовать начинают, я говорю: «Какие же вы счастливые!» (смеется). Старый хлеб едят, консервы какие-то — им все равно.

— Вы и стихи ведь писали, правда?

— Что-то писал...

— А сейчас?

— Ну, когда песня нужна, но это не стихи — так, тексты рифмованные. За первую «поэтическую» ночь пять песен сочинил — все очень популярны теперь! Две бутылки водки помогли. (Поет):

Не люблю я стариков,
ноющих, скучающих,
Не люблю я плачущих,
попусту мечтающих.
Человеку жизнь дана
только для мучения,
Ты наперекор судьбе
живи в наслаждение!
Старики-разбойники,
милые соколики,
Драчуны прекрасные,
ухажеры страстные,
Так живите-здравствуйте,
жизнь-то быстротечная!
Сами себя радуйте,
ведь она не вечная.


— Ваши стихи?

— Мои. Я как-то у Назарбаева был, и он меня попросил: «Спой эту песню, Вахтанг». — «Какую?». — «Старики-разбойники» (смеется).

— Я совершенно с дикой просьбой к вам обращусь. Миллионы людей, которые ваш неповторимый тембр голоса любят... Может, потому, кстати, и любят, что такого больше ни у кого нет...

— Хочешь, чтобы что-нибудь я напел?

— Да!

— Эту песню моя мама пела — я только припев помню. Потом переведу, о чем. «Варди» — это «роза», «булбули» — соловей. (Поет по-грузински). По-русски это звучит так:

Опали лепестки с красавицы-розы,
и соловей начал горько плакать,
а поэт говорит: «Не плачь, соловей,
потому что придет весна
и опять расцветет роза»..
.

Я оптимист и верю, что все будет хорошо — и у нас, и у вас. То, что на шарике нашем сейчас происходит, не вечно, поэтому жить надо с песней, любовью к ближнему и уважением к соседу.

С Дмитрием Гордоном. «Ðто счастье, что мы на свет появились, наслаждаемся жизнью, песни поем, что-то пишем, родили детей, воспитали...»
С Дмитрием Гордоном. «Это счастье, что мы на свет появились, наслаждаемся жизнью, песни поем, что-то пишем, родили детей, воспитали...»

— Сегодня так беседа у нас сложилась — у вас порой слезы в глазах блес­тели. Часто вы плачете?

— Я заметил, что когда фильм какой-то смотрю, где что-то с детьми происходит, слезы наворачиваются: как будто это не на экране. Возрастное, наверное... Бывает...

— Вахтанг Константинович, я очень благодарен вам за интервью...

— ...наоборот — это я благодарен...

— Вы непревзойденный рассказчик анекдотов, и чтобы нашу беседу на мажорной ноте закончить, хочу попросить вас под занавес какой-нибудь рассказать...

— Я бы с удовольствием, но нехорошее слово как заменить?

— А мы точки поставим...

— Ну, хорошо. СССР, время цеховиков, воров, еврейский дом, звонок в дверь. Вышел хозяин — респектабельный мужчина в плаще, при галстуке, с портфелем, стоит. «Вам кого?». — «Я из ОБХСС». Хозяин побледнел, посинел: «А что такое?». — «Мне интересно, домашний фотоальбом у вас есть?». — «Есть, но вам он зачем?». — «Да меня тут прислали вашу семью вые...ть: пропустить кого-то боюсь».
Free counters!


Интервью с Кикабидзе часть1

Tags: Гордон, Кикабидзе, интервью
Subscribe

Recent Posts from This Journal

promo yurayakunin december 19, 2016 10:00 18
Buy for 50 tokens
Категория: измена, инцест, группа Мы с женой жили в трёхкомнатной квартире тёщи, Ольги Николаевны. Ольге было всего тридцать семь лет и выглядела она просто супер: ножки хоть и не от ушей, но длинные, притягивающие мужские взгляды; упругая попка; в меру широкие бёдра; тонкая талия; красивая…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 15 comments