Юра Якунин (yurayakunin) wrote,
Юра Якунин
yurayakunin

По морю моей памяти - 2часть

Семья
Семья: как много в этом слове… Оно такое же короткое, как слово "жизнь", но и такое же безмерно ёмкое. Жизнь трудно постижима в смысле выводов, так как дается человеку единожды, и сложно осмыслить то, что еще не прошло, и, как нам всем хочется, длилось бы еще как можно дольше, без нервных потрясений, природных катаклизмов и, желательно, без болезней, так как в противном случае выводы будут делать другие, если будет что осмысливать. Семья же – это не так глобально, более осязаемо, что ли, и у человека их может быть одна, две, три, а у особо удачливых и больше. Осмысление понятия семьи происходит совершенно с разных углов восприятия, от наивного еще не обремененного проблемами взгляда ребенка, до спокойного, уже не обремененного проблемами взгляда убеленного сединами человека, а в промежутке … вся периодическая таблица психологии!
Но продолжим.
[Нажмите, чтобы прочитать дальше]
Моя семья, умышленно не буду делать описание точного ее состава, так как это не важно, не для первого отдела пишу, не претендую на библиографическую и историческую строгость изложения, положительную критику, пишу потому, что я хочу, чтобы мои родные после меня не остались всего лишь табличками на кладбище, но в памяти моих детей и внуков, которые их и не видели, были бы узнаваемы и почитаемы, как полагается!
Бабушка – юзовская девочка начала прошлого двадцатого века, из многодетной еврейской семьи, работавшая с 9 лет и платившая 5 копеек гимназистке, учившей её грамоте. Красивая, зеленоглазая, с чисто национальными - загривком и ножками, ровным небольшим носиком, кроткая, но гордая, души не чаявшая во внуке: «Весь в меня!»
Дедушка - во многих отношениях  загадочная личность. Деревенский русский мальчик, бывший дружкой (ребёнок, которого нанимали зажиточные семьи в друзья для своих чад), окончивший три класса церковно-приходской школы, преподавание в которой, наверное, было на заоблачной высоте, так как имел  каллиграфический почерк, абсолютную грамотность, мог исполнить на рояле Шопена или Баха, в совершенстве владел польским и хранил нательный серебряный крест лейб-гвардии Преображенского полка - в коробочке с орденами. Невысокий, сухощавый, сероглазый, по-военному организованный и выносливый. Был справедлив, рассудителен и как никто другой умел держать данное им слово.
Детство 60х годов. Уже перестали прислушиваться к ночным  шагам на лестнице, к рокоту мотора в ночи, когда бабушка, с переделанным паспортом, где вместо Бетти Самуиловны – Белла Семеновна, могла спокойно, не очень опасаясь за карьеру мужа, раз–два в месяц, посещать синагогу, а дед – самозабвенно спорить с друзьями о культе личности, перегибах и заград-отрядах. Частенько слышал из уст деда ругательства типа «сексот», в отношении какой- нибудь из соседок, удивлялся спокойной реакции на "ругательства" бабушки и никак не мог понять, как эти старушки-соседки  могли заинтересовать кого-то, с точки зрения дел сердечных. Помню рассказы деда о войне, после чего зачитывался толстенной, в малиновом переплете, книгой "За Родину, за Сталина". Я вырос на примерах Гастелло, Талалихина, Вани Голикова, брата и сестры Космодемьянских, так как в книге были очерки о всех героях Советского Союза и были описаны их геройские поступки. Я восхищался трижды героями Покрышкиным и Кожедубом с их 59-ю 62-мя сбитыми самолетами и не знал, что в немецкой армии  Герхард Баркхорн имел 301 сбитый самолет, а Вильгельм Батц – 237…  – ну да ладно, свои –  всегда большие герои!
Все это, не проходило стороной, и сыграло не малую роль в становлении меня как личности.
Попав между "двух противоположностей" - обожания, вседозволенности, покровительства и умиления бабушки, с одной стороны и суровым, отрезвляющим, взглядом, личного примера в области патриотизма и долга, чтения, бесчисленных книжек Перельмана – Занимательные астрономия, физика, геометрия... – деда, я рос добрым, открытым, любознательным, с обостренным чувством патриотизма и долга, но в тоже, время – упрямым, своенравным и самостоятельным в поступках. И все бы ничего, но вот напасть: был я отчаянным озорником, из-за чего, между опекавшими сторонами, разгорались порой нешуточные бои местного значения, где иногда в ход шли даже предметы посуды, но бабушка в основном одерживала победу и чего стоило её знаменитое изречение, когда я не хотел идти в школу и притворялся больным:
- Ничего страшного, пусть посидит дома, на день позже станет профессором... –  в чем она, конечно, ни на минуту не сомневалась!
Я вдоволь мог предаваться любимым шалостям, коих было превеликое множество и если день был прожит правильно, значит – он был потерян!
Одной из таких шалостей, было строительство штаба из обеденного стола, стульев, раскладушки - все покрывалось одеялами, а внутри на ковре, на котором стоял стол, клались: подушка, несколько любимых игрушек, дедовский полевой бинокль (морской, цейсовский висел на шее), охотничий патронташ со стреляными гильзами, котелок и...настольная лампа с зеленым абажуром, которая была включена, так как под столом было темновато и... страшновато! В узкие щели-амбразуры выставлялись два дедовских охотничьих, ружья, а пространство вокруг, опутывалось "колючей проволокой" из бабушкиных шерстяных клубков. Кто бы ни проходил мимо штаба, гости, в том числе (миновать его было невозможно), обязаны были предъявлять пропуск, самому начальнику штаба в полковничьем кителе, волочившемся по полу, в яловых, сапогах 42-го размера на не сгибающихся ногах и грудью, полной регалий, коих насчитывалось 28 штук и планшетом. Орден Ленина и два Ордена Красного Знамени, трогать было нельзя - святое!
Среди любимых бабушкой моих игр были: "хождение в школу", это когда, брался старый портфель и я шел на черную лестницу, где просиживал час или два на уроках. В это время, бабушка спокойно занималась домашними делами, не волнуясь, за меня. "Партизанские вылазки за продовольствием" - тут мне подсовывалось все, что мне надо было съесть. Многие мои игры, бабушка с ловкостью фокусника использовала в необходимом ей обрамлении. Но были и те, которые бабушка выносила только из безграничной ко мне любви, это: разбавление керосина в керосинке – водой, после чего, приходилось менять фитили, спаивание кота Васьки валерьянкой, оккупация швейной машинки Зингер... – многое она стоически терпела.
Были и штучные шедевры. У нас был балкон с решеткой, сквозь которую, моя голова, обычно не пролазила, но однажды я все же изловчился и просунул-таки голову меж прутьев. Радость была неописуемая, так как я мог увидеть не только то, что делалось под балконом, но и то, что было  у соседки снизу, которая только и делала, что била шваброй в свой потолок. Бабушка говорила, что она это делает, так как у неё нет детей. Но скоро радость сменилась растерянностью, так как обратно голова не пролазила – мешали... уши. Кричать о помощи, я, не решался, так как понимал, что сыромятный ремень деда, мог пройтись по заднице раньше, чем вынут из прутьев мою голову. Так, в согнутом положении, я простоял минут 10, пока бабушка не почувствовав подозрительную тишину, не заглянула на балкон. Всплеснув, руками и причитая что-то непонятное, она попыталась мне помочь, но не тут-то было: "очки не действовали никак", тогда она принесла мне детский стульчик, на который я с превеликой радостью уселся. Голова торчала наружу с третьего этажа.
Дед про ремень и не вспомнил, так как минут 5 хохотал до слез. Я успокоился и даже поел, через решетку яблоко. Никакие ухищрения не поморгали: ни смазывание прутьев маслом, ни попытки раздвинуть толстые прутья руками. Постепенно подтягивались соседи. Принесли второй стул, для бабушки, и периодически поили её валерианой: голова моя по-прежнему была снаружи. Решения предлагались разные, от ножовки до сварки, ножовка звучала чаще, просто её не было. Спасение пришло неожиданно, приехал сосед - единственный владелец "Москвича" во дворе - и домкратом раздвинул решетку. Если присмотреться с улицы, то и теперь можно увидеть раздвинутые прутья. Было многое: одевались на талию, металлические теткины пяльца, привезенные аж из Москвы, и потом долго шли острые дебаты – бабушка предлагала резать пяльца, тетка – меня, уверяя всех, что ее предложение избавило бы семью от всех проблем разом. Но так как обе стороны не соглашались на предложение другой стороны, в ход шло сливочное масло, которым жирно смазывали мое тело и всеобщими стараниями и я и пяльца оставались целыми. Прибивались к полу в прихожей деда калоши, запускались ракеты - дымовушки из старой кинопленки в раскрытые соседские окна - и многие другие проказы, за которые особо на орехи не доставалось, просто заставляли один час читать что-нибудь вслух. Потом, я, стал читать и без наказания. Лишь две вещи в доме были для меня неприкасаемые и поэтому, желанные донельзя: это пишущая машинка, на которой дед подрабатывал, корректируя кандидатские и докторские диссертации и трофейный дарсенвалевский аппарат. Из-за аппарата приходилось раз-два в неделю ныть от "болей в ногах" и тогда, с торжественностью и осторожностью, достойной яиц Фаберже, спускался аппарат со шкафа и, с потрескиванием и покалыванием, проводился массаж, стекляшками, завораживающие горящими внутри разноцветным неоновым свечением. Конечно, я добирался и до них, но когда это обнаруживалось (заклинившая каретка или сломанная стекляшка), "орехами" дело не ограничивалось, и даже отчаянные маневры бабушки не спасали мой зад от ремня.
Но не только отчаянным озорством был озарён этот безоблачный промежуток моего детства. Были, конечно, и менее приятные для меня, однако не менее постоянные ситуации, без которых трудно было обойтись:
1. стрижка волос старой, ручной, безумно тупой, машинкой
2. приём по воскресеньям рыбьего жира
3. купание в "кипятке" с многократным намыливанием головы щипучим мылом.
Стрижка длилась в течение нескольких дней, так как за один заход, удавалось постричь лишь небольшую часть головы, после чего, я как вождь краснокожих, обычно вырвался из дедовских объятий и сбегал на спасительную улицу. Вид, клочками выстриженной, моей головы был делом обычным, а потому это ни у кого не вызывало особых эмоций.
Рыбий жир - ну кто его не помнит, это с послевоенных голодных лет, видимо было единственной возможностью пополненить организм необходимыми элементами, хорошо его помню и я!!! После долгих споров и попыток бабушки смягчить рыбьи страдания соленым огурцом, лимоном и даже вареньем, дедом было предложено мудрое решение проблемы – воскресенье в 9:00 пьем ложку ненавистного рыбьего жира и идем на 10-ти часовой, воскресный просмотр, научно-популярных фильмов в малом зале кинотеатра "Руставели" с обязательной промежуточной остановкой у гастронома, в здании по пр. Руставели №1, где на углу, при входе в гастроном, стоял лоток, похожий на лоток для мороженного и продавались маленькие булочки с заварным кремом внутри (может, кто помнит?...) - какие же они были вкусные, никакой рыбий жир не мог затмить их божественный вкус, смачно сдобренный порцией кинофильма! И даже, когда рыбий жир иссяк, воскресные посещения кинотеатра, остались надолго, за, что я, деду премного благодарен, как много интересного и поучительного, узнал за эти годы, а мог ведь и не увидеть, не будь на свете рыбьего жира!
Купание - это была единственная процедура, где я постоянно и безнадежно проигрывал! Этой, обычно приятной процедурой командовал – дед, и умудрился превратить её в полковую экзекуцию. Да, забыл самое главное: дом у нас был коммунальный, коридорного типа, об этом, в полной красе, ниже. Условия тоже были минимальные, вернее, их вообще не было! Ванная комната в нашем доме была понятием иррациональным, чем-то средним, между, буржуазным пережитком, чего при нас уже не было, и радостью из светлого коммунистического будущего, которое, неизвестно когда еще наступит. Процедура проходила на кухне, в корыте многоцелевого назначения, вода грелась в ведре, на ...(вдумайтесь в эти слова!... Через пару лет, человек полетел в космос) кирпичной, дровяной печке, на третьем этаже столичного города Тбилиси, и - потом разбавлялась до нужной температуры. Температуру воды, для купания ребенка, мамаши обычно определяют нежным локотком, дед же, свой указательный палец считал термометром не хуже, из-за чего температура воды была, обычно, выше приемлемой градусов на десять, в связи с чем купание и превращалось в некое подобие муштры на плацу, где царил армейский девиз – не можешь, научим, не хочешь, заставим. Но, если в двух предыдущих случаях был простор для маневра, и как то можно было или вырваться, или договориться, то в последнем случае положение было безвыходное: в чем мать родила - не сбежишь, и договариваться было особо не о чем, поэтому оставался один выход – орать, орать как можно дольше и громче, чтоб перед соседями ЕМУ "было мучительно больно" за причиняемые ребёнку муки. Поэтому, когда в доме раздавался вой иерихонской трубы, все жильцы знали – КУПАЮТ!


По морю моей памяти 1часть - Перед тем, как начну
По морю моей памяти 2часть - Семья
По морю моей памяти 3часть - Улица и дом моего детства
По морю моей памяти 4часть - Друзья
По морю моей памяти 5часть - Интернат
По морю моей памяти 6-1часть - Школа
По морю моей памяти 6-2часть - Школа
По морю моей памяти 7часть - Мои университеты
По морю моей памяти 8часть - Военка, или мат с продолжением
По морю моей памяти 9-1часть - Военные, Сборы
По морю моей памяти 9-2часть - Военеые, Сборы


Я инвалид, помогите издать книгу WM: R406100370118, Z228282210773.

Подписаться на уведомления
add-friendдобавить в друзья
Мои Рассказы, юморески, миниатюры.
Tags: #По морю моей памяти, рассказы
Subscribe
promo yurayakunin december 19, 2016 10:00 45
Buy for 20 tokens
Категория: измена, инцест, группа Мы с женой жили в трёхкомнатной квартире тёщи, Ольги Николаевны. Ольге было всего тридцать семь лет и выглядела она просто супер: ножки хоть и не от ушей, но длинные, притягивающие мужские взгляды; упругая попка; в меру широкие бёдра; тонкая талия; красивая…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 128 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →